Шмеман Александр – житие и труды, биография, деятельность и наследие, идеи

Кыржелев А. Протопресвитер Александр Шмеман. Предисловие к сборнику _прот. Александр Шмеман, Собрание статей 1947-1983

Разбивка страниц настоящей электронной статьи сделана по: прот. Александр Шмеман, Собрание статей 1947—1983, Москва. Русский путь, 2009

Протопресвитер Александр Шмеман.

Предисловие к сборнику «прот. Александр Шмеман, Собрание статей 1947—1983».

Предисловие

Протопресвитер Александр Дмитриевич Шмеман (1921—1983) хорошо известен русскому читателю. Знакомство с его богословскими работами началось еще в советское время. Тогда в полуподпольной церковной среде читали имковские издания его «Введения в литургическое богословие» и «Исторического пути Православия», из рук в руки передавали «Вестник РХД» с его статьями на разные темы и главами из будущей книги «Евхаристия: Таинство Царства», а также машинописные копии переводов книг «Великий пост» и «Водою и Духом» (пока не появились западные издания) и доклада об исповеди и причастии. Теперь все это переиздано в России не один раз. Кроме того, появились переводы английских сборников статей и другие, ранее неизвестные тексты. Но для того чтобы иметь «всего Шмемана» по-русски, не хватало именно той книги, которую читатель держит в руках: максимально полного собрания различных статей и отдельных публикаций, разбросанных по журналам или давно ставших библиографической редкостью.

Достаточно заглянуть в содержание, чтобы увидеть, насколько различны представленные в книге тексты — по тематике, жанру, времени написания, целям, которые ставил перед собой автор, да и просто по объему. Для удобства читателя они распределены по разделам, но, конечно, это деление остается до определенной степени условным. Так, например, один из разделов назван «Богословие и богослужение». Но совершенно очевидно, что практически все тексты о. Александра с полным правом можно назвать богословскими, хотя и не всегда в узком, «техническом» смысле этого термина. А то, что можно назвать «богословием Шмемана», безусловно, главным своим источником имеет именно богослужение —литургию Церкви.

Биография Шмемана еще не написана 1 , равно как и не проведен серьезный и подробный анализ его «литургического богословия». Возможно, этого пока и не нужно, поскольку о. Александр все еще остается нашим современником. Книги его доступны — и «материально», и по способу изложения его мыслей, а сравни-

1 Можно указать две статьи биографического характера на русском языке: Мейендорф, Иоанн, прот. Жизнь с избытком (опубл. в кн.: Шмеман А., прот. Дневники. 1973—1983. М.: Русский путь, 2005); Кырлежев А. Радикальный традиционализм о. Александра Шмемана («Континент», № 79, 1994).

тельно недавно изданные «Дневники» не только содержат уникальные сведения «из первых рук» о его внутренней жизни в последние десять лет, но и побуждают к дальнейшим — вслед за автором — размышлениям о самых серьезных проблемах, касающихся Православной Церкви и христианского присутствия в современном мире.

А потому на вопрос, кто такой о. Александр Шмеман, дать исчерпывающий ответ в нескольких словах пока непросто. Хотя и можно с уверенностью утверждать, что он оказал очень большое влияние на Православную Церковь второй половины XX века, причем не только в Америке, где совершал свое церковное служение, или в рамках православной диаспоры в целом, но и во многих Поместных Православных Церквах (об этом свидетельствуют хотя бы многочисленные переводы его книг на разные языки).

Воздействие это, однако, было неоднозначным. Где-то оно имело следствием новое (по сравнению с устоявшимся к тому времени) понимание и переживание богослужения и Церкви, где-то наталкивалось на традицию (с маленькой буквы) и отторгалось. В краткой заметке эти процессы оценить невозможно — они требуют серьезного анализа.

Одно можно сказать определенно: значимость богословского наследия Шмемана состоит прежде всего в том, что оно не позволяет отмахнуться от тех вопросов, а также ответов, которые в нем содержатся. Шмеман продолжает и сегодня призывать нас к очень серьезному, действительно глубокому размышлению о Церкви вообще и «функции» церковного богослужения в частности. При этом он предлагает нам увидеть и понять литургию Церкви именно не как одну из ее «функций», отличную от других, но как источник и одновременно исполнение (говоря на его языке) самой Церкви, со всеми вытекающими отсюда последствиями для церковной жизни и деятельности в целом.

В этом главная идея предлагаемого и реализуемого Шмеманом «литургического богословия». Это выражение часто понимают неверно — именно как богословское истолкование богослужения, взятого отдельно, в качестве особой области церковной жизни, практически и теоретически (богословски) не связанной с другими, столь же обособленными ее областями: церковным устройством, догматикой, аскетикой, образованием, миссией, а тем более «христианской культурой». Но сам Шмеман такое раздробление-разделение единого церковного опыта и отражающего его церковного сознания считал несоответствующим существу, самой духовной реальности Церкви, ее «логосу».

Необходимо выявить некий общий знаменатель, который интегрирует все аспекты церковной реальности, соотносит друг с другом и соподчиняет их в соответствии с фундаментальной для христианства аксиологией. Для Шмемана таким интегрирующим моментом является эсхатологическое измерение Церкви — как явления в этом мире Божественного присутствия: «Царства Божия, пришедшего в силе» (Мк. 9:1), или «сил будущего века» (Евр. 6:5). И тем «местом», локусом, где это эсхатологическое событие постоянно происходит, является именно литургия Церкви, что так просто и ясно выражает диалог священ-

нослужителей: «Христос посреди нас. — И есть, и будет». Явление «конца», происходящее внутри человеческой истории и не отменяющее ее течение. Исполнение обетования Христа — «Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28:20), которое сообщает участникам литургического события совершенно иной, по сравнению с обыденным, опыт. Именно так происходит смерть христианина для того «мира», который в Евангелии противопоставляется «Царству не от мира сего», согласно слову апостола: «вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге» (Кол. 3:3).

Иными словами, речь в данном случае идет о том высоком и даже максимальном уровне в градации духовных состояний, который задает меру, точку отсчета для всего остального — как в церковной жизнедеятельности, так и в мирской.

Как увидит внимательный читатель, работы Шмемана, собранные в этой книге, по большей части демонстрируют именно такой, интегральный, подход к самым разным в содержательном отношении аспектам богословия, истории, церковного сознания, культуры в широком смысле. Говоря о природном и социальном мире, автор видит его «в свете православной мысли и опыта», историю оценивает «эсхатологическим мерилом», о церковном устройстве судит с применением «максималистских» богословских критериев, а одной из важнейших функций самого современного богословия считает «пророчество» — призыв к жизненному осуществлению самого существа веры, к «единому на потребу».

Конечно, следует принимать в расчет, что сборник включает написанное в разное время и в различных обстоятельствах. Целый раздел посвящен жизни Православной Церкви в Америке и ее проблемам, которые имеют свою специфику по сравнению, скажем, с российской ситуацией (как советского, так и постсоветского времени). То же самое надо сказать и о текстах, посвященных, например, деятельности Русского студенческого христианского движения (РСХД) — эмигрантской церковной организации, активным участником которой был о. Александр. Но и в выступлениях автора на частные темы можно увидеть этот единый источник вдохновения, доминирующую интуицию, позволяющую ему подходить и к явлениям, и к проблемам sub speciae aetemitatis — «с точки зрения вечности», а не частных интересов или идеологических «истин». И, может быть, наиболее отчетливо это проявляется в текстах, которые являются, скорее, «непрофильными» для богослова, но, тем не менее, составляют неотъемлемую (хотя и малую) часть наследия Шмемана: в статьях о поэтах и писателях, об Ахматовой, Пастернаке, Солженицыне.

В книге есть небольшой раздел «Россия». С содержательной точки зрения это важный раздел. Без этой темы Шмеман немыслим, потому что Россия для него — некий обязательный и постоянный «полюс». А что Шмеман — для России?

В современной России, в Русской Церкви к наследию о. А. Шмемана тоже относятся по-разному: есть его вдохновенные почитатели, есть и откровенные

противники, «обличители». Крайности, однако, как правило, «не пользуют нимало». И то, что в отношении к Шмеману пока доминируют крайности, свидетельствует скорее о незрелости церковной, богословской мысли. Ибо Шмеман — очень спокойный, трезвый, уравновешенный богослов. И источник этой уравновешенности — с одной стороны, в чувстве традиции (что, в частности, «нормативно» для всякого «литургиста»), а с другой — в верности богословскому «логосу» и вере в силу и призвание богословского разума (что также является неотъемлемой чертой церковной, прежде всего святоотеческой, традиции).

Следует признать, что Шмеман в России еще серьезно не прочитан. На то есть вполне объективные причины: должно было пройти время восстановления церковной жизнедеятельности, нового становления современного богословского образования и церковной науки, чтобы можно было обратиться к более глубоким и острым темам и проблемам. Сегодня, судя по всему, наступает и такое время. Углубление, а тем более позитивно-критический подход возможны только после «нормализации» жизни. И наследие Шмемана еще предстоит освоить — продумать, опять же по необходимости критически, с учетом иных обстоятельств времени и места. И, в случае необходимости, развить его мысли. Но в любом случае — извлечь пользу.

Думаю, что сегодня все же можно говорить о возвращении о. А. Шмемана в Отечество. И на этом хотелось бы остановиться.

Отец Александр умер четверть века назад — 13 декабря 1983 года (к этой дате и подготовлена настоящая книга). Умер, не дожив буквально нескольких лет до конца советской эпохи, которая была «причиной» того, что он, русский по самоощущению и по культуре, всю жизнь был «эмигрантом-невозвращенцем». Но «эмигрантом» очень странным — уже родившимся в «эмиграции» и никогда не ступавшим на русскую землю. Поэтому весьма необычно и его нынешнее «возвращение в Россию».

Почему в данном случае уместно говорить о возвращении?

Как минимум по двум причинам.

Во-первых, потому, что если русскую историю XX века не сводить к тому, что происходило на территории исторической России, а включать в нее и так называемое «русское пореволюционное зарубежье», о. А. Шмемана невозможно не числить среди русских исторических деятелей. Он принадлежал к той части русского мира, которую, благодарение Богу, теперь ничто не отделяет от части в прошлом подсоветской.

Вторая же причина по существу столь же парадоксальна, что и «эмиграция без эмиграции». Возвращение здесь означает узнавание и общение. Потому что как русский православный священник и богослов о. Александр если и пребывал на французской или американской земле, то никогда не покидал Русскую Церковь, в традициях которой был воспитан. Это была, конечно, странствующая часть Русской Церкви, но при этом неотделимая, интегральная часть Вселенского Православия. И «возвращение» о. А. Шмемана есть не что иное, как один из аспектов

возвращения Православия — России, после десятилетий государственного антихристианства.

Без сомнения, найдутся люди, которые будут сопротивляться такому акцентированию «русскости» и «православности» автора этой книга. Это неизбежно — таких было немало и в русском зарубежье, то есть в том «мире», к которому Шмеман принадлежал (хотя и не только к нему). Человеческие общества, включая православное церковное сообщество, неким «естественным» образом всегда делятся на части: на консерваторов и либералов, «национально мыслящих почвенников» и «космополитов», «зелотов» и «политиков». Люди весьма склонны формировать «партии», и при этом, как правило, они не претендуют на то, чтобы «истину» своей партии считать надмирной и универсальной. И это опять-таки вполне естественно, когда речь идет о партиях, создаваемых в «этом мире» для защиты определенных групповых интересов. Но подобное «партстроительство» в церковном сообществе может быть квалифицировано только как узурпация церковности «ветхим человеком».

Знакомясь с собранными в этой книге текстами, читатель может сделать важный вывод: подлинное богословие обнаруживает неуместность партийной поляризации в Церкви (с большой буквы). С точки зрения расхожих, поверхностных представлений автор выступает то как «консерватор», то как «реформатор», одновременно — как традиционалист и как новатор. По «человеческому рассуждению», он постоянно смешивает карты: критикует — но во имя верности традиции; обращается к традиции — чтобы найти новые ответы на вопросы, которые возникли сравнительно недавно. Другими словами, в данном случае можно говорить о сочетании традиционности и провокативности, или, лучше, о подчас провокативном (для некоторых членов Церкви, включая профессиональных богословов) понимании традиции — понимании, которое в то же время включает и вполне привычные богословские размышления и истолкования.

Но в богословском творчестве Шмемана присутствует и другой парадокс. Он всегда чуждался богословия «школьного», «профессионального», «научного» (в общем-то, как мне кажется, его недооценивал). Но при этом писал развернутые и логически связные богословские тексты, затрагивая многие специальные области и темы, то есть — как автор — равным образом чуждался «профетической эссеистики». В чем же дело?

Дело в том, что своим богословием Шмеман ставит очень серьезную проблему, точнее, вновь поднимает «вечную» проблему, разрешить которую трудно, если вообще возможно, на уровне рассуждений, неизбежно ограниченных средствами человеческого языка. Потому что сама проблема как раз и состоит в «объективной» трудности словесного выражения и истолкования того опыта трансцендентного, опыта «присутствия эсхатона», который открывается Церкви и в Церкви. Собственно, опыта богообщения — и не особого мистико-аскетического, а именно литургического и евхаристического, открытого всякому христианину.

Читайте также:  Житие пророка Исайи - полное жизнеописание и история, чудеса и дни памяти святого

Но в том и задача церковного богословия, чтобы все время указывать на предельное и запредельное, не данное «естественным образом», на то, что берется только особым усилием веры: на Царство Божие, присутствующее в этом мире. Богословия, которое говорит человеческим языком о Боге, дарующем Себя в литургическом Таинстве.

И, наверное, ценность богословского наследия о. Александра Шмемана заключается прежде всего именно в счастливом сочетании «человеческого» и «сверхчеловеческого», то есть в том, что он, продолжая многовековую традицию богословствования, не уставал выражать свой глубоко личный опыт церковного богообщения в слове, обращенном к другим членам Церкви. И к каким бы конкретным темам он ни обращался, источником их понимания всегда было то «единое на потребу», по отношению к которому должны оцениваться все другие человеческие потребности.

Шмеман, Александр Дмитриевич

Александр Шмеман
Дата рождения13 сентября1921 ( 1921-09-13 ) [1]
Место рождения
  • Таллин , Эстония
Дата смерти13 декабря1983 ( 1983-12-13 ) [1] (62 года)
Место смерти
  • Нью-Йорк , Нью-Йорк , США
Страна
  • Эстония
  • США
Род деятельностипротопресвитерПравославной церкви в Америке, богослов
СупругаУльяна Сергеевна Осоргина
ДетиШмеман, Сергей Александрович
Медиафайлы на Викискладе

Содержание

Биография

После краткого пребывания в Белграде семья Шмеманов перебралась в 1929 году в Париж. В 1930—1938 годах Александр обучался в русском кадетском корпусе в Версале, а затем во французском лицее Карно [en] , который окончил в 1939 году.

В 1945 году окончил Свято-Сергиевский православный богословский институт в Париже. Во время учёбы избрал своей специализацией историю Церкви, став учеником Антона Карташёва. Защитил кандидатскую диссертацию о византийской теократии. Учился также в Сорбонне.

22 октября 1946 года архиепископом Владимиром (Тихоницким) был рукоположён в сан диакона, а 20 ноября того же года — в сан священника.

В 1945—1951 годах — преподаватель церковной истории в Свято-Сергиевском православном богословском институте в Париже. В 1959 году в Свято-Сергиевском православном богословском институте защитил диссертацию «Введение в литургическое богословие» и стал доктором богословия.

В 1946—1951 годах — помощник настоятеля церкви святых равноапостольных Константина и Елены в Кламаре (Франция), редактор епархиального журнала «Церковный вестник». В 1951 году назначен настоятелем церкви Рождества Богородицы в Пти-Кламаре (Франция).

Новейшая публикация переписки отца Александра Шмемана и отца Георгия Флоровского показывает отношения между преподавателями в Свято-Сергиевской Институте и уровень жизни самого отца Александра.

“Отец Александр весьма смело и дерзко называл «ККК» (то есть «Ку-клукс-клан») тройку руководителей Свято-Сергиевского института: епископа Кассиана (Безобразова), архимандрита Киприана (Керна) и профессора А.В. Карташева. Причем это емкое сравнение разошлось по институту и им пользовался, например, отец Иоанн Мейендорф[1]. И это противостояние «детей и отцов» на страницах писем разворачивается очень ярко” [2] .

[1] См. Гаврилюк Павел, диакон. Прот. Александр Шмеман, прот. Георгий Флоровский. Письма 1947 – 1955 годов. М.: Издательство ПСТГУ, 2019. С. 57.

С 1951 году — доцент по кафедре церковной истории и литургики Свято-Владимирской духовной семинарии в США [3] . Перешёл в юрисдикцию Северо-Американской митрополии. Почётный доктор церковных наук Греческого богословского института Святого Креста в Бостоне, Генеральной богословской семинарии в Нью-Йорке и колледжа Лафайет в Истоне. С 1960 года — профессор по кафедре литургического богословия этой семинарии. С 1962 года до конца жизни был её деканом. Сменил на этом посту Георгия Флоровского.

Спустя годы, отец Александр дал оценку своему переезду в Америку: “Годы жизни в Америке, два десятилетия управления семинарией в американской эмиграции серьезно поменяют взгляды этого человека. Между отцом Александром «Писем» и отцом Александром «Дневников» разница не только в два десятилетия. Разница в огромном духовном, пастырском и административном опыте. Так, Шмеман в одном из писем «сравнивает отъезд своей семьи из Парижа с библейским Исходом иудеев из Египта. В “Дневниках” он использует другой ветхозаветный образ, а именно призвание Авраама в Землю обетованную»” [4] [1].

В 1953 году возведён в сан протоиерея.

С 1964 года был членом митрополичьего совета Северо-Американской митрополии. Сыграл значительную роль в признании её автокефалии Русской православной церковью, что привело к её преобразованию в 1970 году в Православную церковь в Америке. В том же году был возведён в сан протопресвитера.

Преподавал историю восточного христианства в Колумбийском и Нью-Йоркском университетах [6] , в Соединённой духовной семинарии и Генеральной богословской семинарии в Нью-Йорке. В течение трёх десятилетий вёл религиозную программу на радио «Свобода».

В 1963—1979 годах являлся заместителем председателя Русского студенческого христианского движения (РСХД) в Америке, в 1979—1983 годах — председатель РСХД. Являлся членом православно-англиканского Содружества святого Албания и Святого Сергия.

Умер от рака, выявленного в неоперабельной стадии [7] .

Труды и наследие

Первоначально отец Александр начинал научные изыскания как историй. “Известно, что будущий выдающийся литургист начинал как историк Церкви. И в «Письмах» мы не раз видим как отец Александр с большим интересом и воодушевлением говорит о своих церковно-исторических исследованиях. «Заказал и получил фотокопии Марка Эфесского рукописи в Нац[иональной Парижской] библ [иотеке]»[1]. «Сейчас пишу вовсю курс истории Виз[антийской] Церкви IX-XV в»[2]. «Сейчас очень увлекаюсь Марком [Эфесским]»[3]. Все эти высказывания времен жизни во Франции показывают, как молодой отец Александр видел себя в качестве ученого-историка” [8] .

[1] Гаврилюк Павел, диакон. Прот. Александр Шмеман, прот. Георгий Флоровский. Письма 1947 – 1955 годов. М.: Издательство ПСТГУ, 2019. С. 167.

Основные труды протопресвитера Александра Шмемана посвящены литургическому богословию (особое внимание он уделял таинству Евхаристии); книга «Исторический путь православия» носит церковно-исторический характер. Книги Александра Шмемана переведены на различные языки — английский, французский, голландский, они получили весьма широкое распространение в России в 1990-е годы и в последующий период.

К концу жизни пришёл к убеждению, что «… только православие, как истина о Боге, о человеке, о мире, как общее видение космоса, истории, эсхатологии и культуры, можно сегодня противопоставить разложению и умиранию мира, созданного христианством, но от которого он в безумии своём отказался. Но чтобы это противопоставление было действенным, надо, чтобы православие снова стало Божественной простотой, Благой вестью в чистом виде, радостью, миром и правдой в Духе Святом» [9] .

По словам Елены Дорман, «был он человек невероятно остроумный, едкий иногда, общительный, очень любопытный к людям. Так доброжелательно-любопытный к людям» [10] .

В 2002 году на английском (перевод отрывка с русского), а в 2005-м на русском языке были опубликованы дневники Александра Шмемана, которые содержали точку зрения автора на многие процессы, происходившие в православии в XX веке.

По мнению католического священника Роберта Тафта, «о. Александр был харизматичный и очень красивый человек, очень выразительный. Резонанс, который по сей день вызывают его немногочисленные работы, я назвал бы „феноменом Шмемана“. В наши дни практически невозможно услышать лекцию о Литургии или о современной жизни без единой цитаты из Шмемана. Ему действительно нет равных в этом отношении» [11] .

Протопресвитер Александр Шмеман:

[1] [2] [3]

«Богословы связали свою судьбу — изнутри — с «ученостью». А им гораздо более по пути с поэтами, с искусством. И потому богословие стало пресной академической забавой, не нужной никому ни в Церкви, ни вне ее». (Прот. А. Шмеман)

«Исторический путь православия» А. Шмемана доходил до российских читателей, примерно спустя четверть века после его написания (1954), перепечатанным на пишущей машинке, на папиросной бумаге… Книжка занимала свое место рядом с «Путями русского богословия». Шмеман, вместе с Флоровским и Зеньковским, принадлежал к отцам «семидесятников»…

Его очерк действительно вводил в самую суть важнейшей проблемы, о которой о. Александр ясно сказал в своем дневнике: «изучение истории Церкви, конечно, должно освобождать человека от порабощения прошлому, типичного для православного сознания. Но это так в идеале, увы. Помню, как медленно я сам освобождался от идолопоклонства Византии, Древней Руси и т.д.».

В самом деле, множество верующих, не исключая и представителей духовенства, часто понимают христианство как некую совокупность правил, норм, ритуалов («православный христианин греческого закона»), которую охотно отождествляют с церковным Преданием. При таком номистическом , или законническом разумении веры внешнее оказывается неизбежно важнее внутреннего. То, что в конкретный исторический момент времени было свидетельством живого творчества духа, воспринимается благочестивыми, но не вошедшими в разум Истины верующими, как закон, обязательные вериги, ибо подлинно духовного мерила у них нет, а передать оное из рук в руки невозможно: его необходимо стяжать. «Царство небесное силою нудится…».

«Исторический путь Православия» несомненно побуждал к подвигу разумения веры, т.е. сознательному вхождению в разум Истины, и предостерегал от самоуспокоенности на «благочестии с довольством»… Не всем такая пища оказалась по зубам… Нельзя забывать, сколь упорной и трудной была борьба за историзм в русском академическом богословии XIX века.

Для самого о. Александра эта книга была этапом непрестанного опыта церковного служения и духовного возрастания, отраженного в целом ряде трудов и дневниковых записей. Хотя последние не предназначались автором для публикации, в них основные мотивы размышлений Шмемана выражены наиболее ярко и с подкупающей откровенностью.

Александр Дмитриевич Шмеман (1921–1983) родился и провел детские годы в Ревеле (Таллине) в Эстонии. С 1930 по 1935 (как он пишет, «может быть, самые важные пять лет всей моей жизни») обучался в Париже, в кадетском корпусе. Здесь перед ним была раскрыта конкретная цель жизни: «спасти и воскресить» Россию… Кто только за последние двести лет не одушевлялся ею!

Своему первому наставнику, генералу В.В.Римскому-Корсакову (1859-1933) Шмеман оставался благодарен до последних дней жизни. В октябре 1981 он записывает в дневнике: «Это он, пичкая меня — одиннадцатилетнего мальчишку — стихами, «привил» мне не просто любовь к поэзии (или к «культуре»), а, сам того не зная, некую «печаль по Богу», которую — это я твердо знаю — я все время предаю и заглушаю в себе, но которая, тем не менее, мне была дана и остается «данной»».

По окончании Сергиевского Богословского института (1945) Шмеман преподавал в нем церковную историю, в 1946 принял сан священника, но в 1951 уезжает с женой и тремя детьми в Нью-Йорк. — «Был «зов» — от Флоровского. Была удушающая атмосфера в Богословском институте». — В Нью-Йорке с 1962 и до последних дней жизни Шмеман возглавляет Свято-Владимирскую духовную семинарию. Ему, как известно, принадлежит важнейшая роль в создании Православной Церкви в Америкеа.

Протоиерей Г.Флоровский назван в дневнике Шмемана среди небольшой группы лиц, общение с которыми было для него «решительным толчком». Но в 1955 между двумя священниками-богословами произошел разрыв, причем Флоровский, по словам Шмемана, «остался «непримирим» до конца». После его похорон, 13 августа 1979 о. Александр записывает: «Знаю только, что сыграл он в моей жизни большую — и положительную, и отрицательную — роль. Но все это «частное» и «личное». А о месте его в истории Православия говорить и писать еще рано…».

Тем не менее, уже в 1973 Шмеман высказался по поводу прочитанной им биографии К.П.Победоносцева: «как близко религия, «религиозные убеждения» — к демонизму. И как легко ею оправдать все что угодно. «Правота» Флоровского, «правота» Победоносцева. Это все та же «правота» — людей, никогда не усомнившихся в себе, правота гордыни, мелочности, страха».

Может быть, звучит резко и односторонне, но это — осознанная позиция. При всех дарованиях Флоровского, Шмеман, видел в нем идеолога, а в несовместимости подлинной веры с какой бы то ни было идеологией он был убежден глубоко:

«Христианство, — читаем мы в дневнике, — «разлагается» и в религии («священность»), и в идеологии. Религия и идеология совместимы. Христианство (вера) несовместимо ни с той, ни с другой. Религия и идеология порабощают. Освобождает только вера. Религия и идеология говорят о «свободе». Вера говорит о послушании. Но только в ней свобода (послушание Богу есть единственная в этом мире свобода и источник свободы)».

Здесь выявляется один из центральных моментов миропонимания Шмемана: христианство для него — не религия, не «культ», а жизнь по вере во Христа. И всякое сближение христианства с идеологией, растворение его в религиозном культе вызывает у него живой протест.

Именно на почве проявления идеологических тенденций нечто заметно надламывается в отношениях о. Александра с первоначально едва ли не обожаемым им А.Солженицыным. «Для меня зло, — пишет он в дневнике, — прежде всего в самой идеологии, в ее неизбежном редукционизме и в неизбежности для нее всякую другую идеологию отождествлять со злом, а себя с добром и истиной, тогда как Истина и Добро всегда «трасцендентны». Идеология — это всегда идолопоклонство, и потому всякая идеология есть зло и родит злодеев… Я воспринял Солженицына как освобождение от идеологизма, отравившего и русское сознание, и мир. Но вот мне начинает казаться, что его неудержимо клонит и тянет к кристаллизации собственной идеологии». Спустя год Шмеман уже назовет автора «Архипелага ГУЛаг» «близнецом» Ленина.

Борьба с идеологизаторством — это тоже своего рода идеология, и она не могла так или иначе не входить в противоречие со впитанной в кадетском корпусе жизненной программой Подвергая анализу свой юношеский опыт, Шмеман пришел к выводу, что уже тогда в его душе оказались противопоставленными два плана бытия, две сферы переживаний — национальное, посюстороннее, — и религиозное, трансцендентное.

Читайте также:  Фома Аквинский: житие и биография, учения и труды, взгляды

Свой первый самостоятельный религиозный опыт Шмеман связывает с посещением католической мессы в Париже, когда он почувствовал себя как бы взятым на мгновение в другой мир:

«Христианский Запад: это для меня часть моего детства и юности, когда я жил «двойной» жизнью: с одной стороны — очень светской и очень русской, то есть эмигрантской, а с другой — потаенной, религиозной. Я иногда думаю, что именно этот контраст — между шумной, базарной, пролетарской rue Legendre и этой, всегда одинаковой, вроде как бы неподвижной мессой (пятно света в темной церкви), один шаг — и ты в совсем другом мире, — что этот контраст изнутри определил мой «религиозный опыт», ту интуицию, что, в сущности, уже никогда меня не оставляла, — сосуществования двух разнородных миров, «присутствия» в этом мире чего-то совершенно, абсолютно иного, но чем потом все так или иначе светится, к чему все так или иначе относится, Церкви как Царства Божия «среди» и «внутри» нас».

Раскрытием этой интуиции и явилась в конечном счете его главная богословская идея: понимание Евхаристии в эсхатологической перспективе — как встречи другого мира.

Иная сторона все той же исходной интуиции — благоговейное отношение к конкретной, воплощенной реальности, мгновениям посюстороннего бытия sub specie aeternitatis, т.е. как дару вечности

«…Невероятно сильное ощущение жизни в ее телесности, воплощенности, реальности, неповторимой единичности каждой минуты и соотношения внутри ее всего. А вместе с тем интерес этот всегда был укоренен как раз и только в отнесенности всего этого к тому, о чем не столько свидетельствовала или напоминала беззвучная месса, а чего она сама была присутствием, явлением, радостью Это опыт мира и жизни буквально в свете Царствия Божия, являемого, однако, при посредстве всего того, что составляет мир: красок, звуков, движения, времени, пространства, то есть именно конкретности, а не отвлеченности. Отсюда моя любовь к Парижу, моя внутренняя нужда в нем. Она от того, что именно в Париже, в моем парижском детстве этот опыт был мне дан, стал моей сущностью».

Париж — дом юности Шмемана, первых его шагов в сознательном, религиозном обживании мира… Постепенно он обобщает понятие дома в глубинном психологическом значении. Дом — это своего рода храм простой, непосредственной и безусловно религиозной жизни:

«Я обожаю дом, и для меня уехать из него с ночевкой всегда подобно смерти, возвращение кажется бесконечно далеким! Наличие в мире дома — всех этих бесчисленных освещенных окон, за каждым из которых чей-то «дом», — меня всегда наполняет светлой радостью Всякий раз, что я вижу мужчину или женщину, идущих с покупками — значит, домой, я думаю — вот он или она идет домой, в свою настоящую жизнь. И мне делается хорошо, и они делаются мне какими-то близкими «Мещанское счастье»: это выдумали, в это вложили презрение и осуждение активисты всех оттенков, то есть все те, кто, в сущности, лишен чувства глубины самой жизни, думающие, что она всецело распадается на дела».

Надо заметить, что о религиозном значении «мещанского счастья» Шмеман говорил не первым, и у него были предшественники даже в среде русского дореволюционного монашества… Дом, семья — малая Церковь, а храм — дом Божий, дом общины, евхаристическое пространство…

Церковь — в идеале — «есть дом, из которого каждый уходит «на работу» и куда каждый возвращается с радостью, чтобы дома найти саму жизнь, само счастье, саму радость, куда каждый приносит плоды своего труда и где все претворяется в праздник, свободу и полноту. Но именно наличие, опыт этого дома — уже вневременного, неизменного, уже пронизанного вечностью, уже только вечность и являющего, — только это наличие может дать и смысл, и ценность всему в жизни, все в ней к этому опыту «отнести» и им как бы наполнить».

Само переживание Церкви как дома и своего рода vita contemplativa, созерцательной жизни, обостренно противопоставлялось Шмеманом всякого рода внешнему активизму — как выходу из дома, пребыванию вне себя, деятельности в широком смысле:

««Церковная деятельность», «церковный деятель», «общественный деятель» — какие все это, в сущности, грубые понятия и как от них — ни света, ни радости…».

«…Я не считаю себя философом»

Шмеман никогда не испытывал глубокой тяги к спекулятивным умозрениям, великие мыслители вроде Спинозы, Канта и Гегеля не были его воображаемыми собеседниками. Возможно, ему была бы близка крылатая фраза Хайдеггера — «язык — это дом бытия»… Но Шмеман не открывал его сочинений. Философы не интересовали его как личности, для которых философия являлась формой ответа на насущные запросы жизни. Он признавал, что «всегда был относительно слаб в отвлеченностях».

Будучи довольно избирательно знаком с корифеями мировой философской мысли и потому порой воспроизводя расхожие и весьма тривиальные их оценки, Шмеман, тем не менее, благодаря своей удивительной проницательности вынес самостоятельные суждения об отдельных кумирах европейских интеллектуалов второй половины XX века, в частности, о Ж.-П.Сартре («какое самомнение, какая ненависть к Богу, какая ужасающая слепота во всем…»), М.Фуко («что-то предельно безблагодатное и потому безрадостное, подавляющее»), М.Элиаде («веет какой-то метафизической скукой») и др.

Сделанный Шмеманом в 1972 г. обзор русского богословия (1920–1972) носит конспективный и не вполне самостоятельный характер. В нем почти нет анализа, четких оценок, сопоставлений… В дневниках Шмеман живее, откровеннее, хотя не избегает поспешных обобщений…

Так, дав проницательную, психологически-точную оценку творчества о. Сергия Булгакова, которое он именует «капризным богословием» и «марксизмом наизнанку», Шмеман готов тут же распространить свою оценку «на почти всю «русскую религиозную мысль» — на Бердяева, Флоренского, не говоря уже о Розанове».

Конечно, ложные тональности у них порой режут слух; позерство, фрондерство и даже кликушество просто коробят — но ведь этими эпитетами суть дела не исчерпывается… Как и этими именами…

В отношении того же Розанова Шмеман однажды признался, что чем-то он его «отталкивает, но как часто и восхищает»; порой ему даже хочется его «перефразировать». В дневниках розановские интонации иногда ощутимы, но у автора «Опавших листьев» о. Александру все время мерещится тёмный лик, и исповедальностью он предпочитает наслаждаться в откровениях «милого» французского безбожника Леото…

Из русских мыслителей на Шмемана наибольшее влияние, несомненно, оказали его преподаватели по Сергиевскому Богословскому институту — прот. Н. Афанасьев, А.В. Карташев, Б.П. Вышеславцев.

«Евхаристическая экклесиология» прот. Николая Афанасьева, по словам И. Мейендорфа, «послужила указанием (хотя и не прямым образцом) дальнейшего направления богословского пути отца Александра». Общим установкам автора «Церкви Святого Духа» Шмеман не мог не сочувствовать.

Через А.В. Карташева и архим. Киприана (Керна) он обрел несокрушимую уверенность в необходимости трезвого, критического подхода к самым острым и болезненным событиям церковной истории. А Б.П. Вышеслацев с удивительной ясностью раскрыл перед ним глубинную связь философской антропологии с догматическим и нравственным богословием. О грехопадении Шмеман говорит почти что словам автора «Кризиса индустриальной культуры»: «Падение Адама и Евы совершается, продолжается, действует всегда, и locus этого действия не какая-то отвлеченная «природа», которую мы-де «унаследовали» от Адама, «locus» этот — цивилизация».

Скорее всего, Шмеман не имел возможности читать М.М.Тареева — по крайней мере, его имя он, кажется, нигде не упоминает — но как много у него идей, которые настойчиво проводил известный профессор Московской духовной академии!

Так, Шмеман вполне самостоятельно разобрался, каким «троянским конем» оказался платонизм в христианском богословии. Абсолютизирование «эллинских» категорий в христианстве, по мысли Шмемана, «только градусом отличается от «ереси» старообрядчества. Как раз «категории» не могут быть абсолютными, потому что они-то и являют «преходящесть» образа мира сего. Категории преодолеваются творчеством: какие «категории» у Шекспира или Пушкина? И если они есть — в чем их интерес? Не в том ли и все дело, что, каковы бы они ни были, творчество их «претворило» и торжествует над временем, то есть над всеми категориями?». Короче говоря, богословам «более по пути с поэтами»…

Шмеман вообще был настроен недоброжелательно к криптоязычеству христианского эллинизма, к Афинам. Здесь он — прямой антипод Флоренского, союзник Тареева и, отчасти, Льва Шестова… «В Афинах, — писал он, — мне всегда чудится ненавистное мне язычество, та самая «священная плоть», о которой вопил Мережковский и которая и вызывает, как реактив, чистый спиритуализм, манихейство или же тот священный «православный быт», который есть как бы обратная сторона языческой «священной плоти»».

10 марта 1982, за год до смерти, он записывает в дневнике: «Читал вчера «Церковную иерархию» Псевдо-Дионисия Ареопагита. Что может все это значить в современном мире? А также — что могло все это значить в мире, в котором все это было написано? Что означает успех этого corpus’а в Византии? Если применять к такого рода истолкованию христианства основной евангельский принцип — «по плодам их узнаете их», то плодами его в истории христианского мира была редукция Церкви к «мистериальному» благочестию, отмирание эсхатологической ее сущности и миссии и, в конце концов, дехристианизация этого мира и его секуляризация». Тем самым Шмеман как будто бы доводит до логического конца мысли мч. И.В.Попова, которыми тот делился в письмах со своим другом проф. С.И.Смирновым в начале ХХ века…

Ему откровенно претит «почтительная, страстная возня с «Византией» и византийскими текстами, занимающими богословие»». Шмеман здесь явно расходился с Флоровским. Его мечта — православие без «византизма»…

«Рано или поздно станет ясно всем, что не сосредоточением усилий на охранении «эллинизма», или «руссизма», или «сербизма» сохраним мы Православие; но, напротив, сохраняя и исполняя требования Церкви, мы спасем и все то, что есть существенного в разных воплощениях христианской веры и жизни. Если проф. прот. Г. Флоровский, русский богослов, живущий и работающий «в изгнании», имел смелость (в своих «Путях русского богословия») обличить и осудить отклонения «руссизма» от «христианского эллинизма» и освободить таким образом целое поколение русских богословов от последних остатков псевдо-мессианского религиозного национализма, то не время ли и грекам — хотя бы одному — совершить такую же трудную, но освободительную, операцию относительно двусмысленностей «эллинизма»?».

Эта позиция вполне соответствует и убеждениям ближайшего друга Шмемана, прот. И.Мейендорфа, который в своем предисловии к «Путям русского богословия» прямо сказал о том, что критика «руссизма» необходимо должна привести и критике «византизма».

Характерна дневниковая запись 1977 г. о телефонном разговоре с проф. Н.С.Арсеньевым, который поведал ему, что на одной лекции молодой греческий богослов тридцать девять раз произнес «божественные энергии», и только один — имя Христа… «Грустная, страшная правда — о богословии…» — резюмирует Шмеман.

Он глубоко убежден в том, что «богословие без культуры — фактически невозможно». И потому «секуляризм» — совсем не обязательно означает «зло» и апостасию, отпадение от «веры отцов». Он может быть и необходимым глотком свежего воздуха в атмосфере законнического пестования «греческого», «допетровского», «синодального» да и любого другого церковного наследия…

протопресвитер Александр Шмеман

Общая церковная история

Церковь, общество и государство

Труды на иностранных языках

протопресвитер Александр Шмеман (13.09.1921–13.12.1983)

Биография

Детские, юношеские и молодые годы

Протопресвитер Александр Шмеман известен верующим как проповедник, христианский мыслитель, автор ряда научных и научно-популярных богословских трудов.

Александр родился 13 сентября 1921 года, рос и воспитывался в довольно известной семье. Его родной отец, Дмитрий Николаевич, происходил из семьи государственного деятеля, сенатора Шмемана Николая Эдуардовича. Он верой и правдой служил своему Отечеству в лейб-гвардейском Семеновском полку.

Пожар февральской, а затем и октябрьской революций 1917 года, перевернувший политическую и социальную ситуацию в стране, вынудил его эмигрировать из России вслед за любимой супругой, Анной Тихоновной.

Семья Дмитрия Шмемана обосновалась в Эстонии. Здесь, в городе Ревеле, родился будущий протопресвитер Александр.

Пребывание на территории Эстонии продолжалось до 1928 года. Затем, Промыслом Божьим, семья перебралась в Белград; потом — во Францию, в Париж, где и осела.

С 1930 года Александр проходил обучение в Версальском кадетском корпусе. Здесь, помимо приобретения теоретических и практических знаний, он приобщался к ответственности, дисциплине и самодисциплине.

После выпуска из кадетского корпуса, состоявшегося в 1938 году, в 1939 году продолжил образование в лицее Карно.

На пути ко священству

Имея твёрдое намерение овладеть давно интересовавшими его богословскими знаниями, он решил поступить в Парижский Свято-Сергиевский православный богословский институт, что и было исполнено.

Основанный в 20-х годах (XX века) при активном участии представителей русского зарубежья, институт являлся одним из важнейших духовных и просветительских центров Православия во Франции и даже в Европе.

За время обучения Александр проявил себя как талантливый, целеустремленный студент. Много времени он проводил за книгами и душеполезными беседами. Стараясь постичь все обязательные к изучению дисциплины, особое предпочтение он оказывал истории Церкви.

Так он стал учеником А. Карташева, видного историка, известного общественного деятеля, эмигрировавшего из России по тем же причиинам, что и многие из его современников.

Читайте также:  Апостол Петр: житие и биография, мощи и чудеса, послания и проповеди, почитание и дни памяти

Карташев стоял у истоков создания Богословского института и был искренне предан науке. Под его мудрым и опытным руководством А. Шмеман составил и защитил кандидатскую диссертацию. Центральным предметом исследования этой работы стала Византийская церковная история.

В период с 1945 по 1951 год Александр Дмитриевич трудился в Свято-Сергиевском институте в должности преподавателя истории Церкви. Стремление глубоко преподать материал, сопровождаемое умением ясного и четкого изложения мысли, делали его объектом уважения как стороны студенческого коллектива, так и со стороны профессорско-преподавательского состава.

В январе 1943 года А. Шмеман связал себя браком с внучкой протоиерея Михаила Осоргина, Ульяной (Юлианой) Сергеевной. Брак получился счастливым. Их супружеский союз продолжался более сорока лет. В 1945 году Ульяна родила сына, Сергея. И дочерей: в 1944 дочь Анну, а в 1948 году Марию.

Диаконское и священническое служение

В 1946 году Александр Дмитриевич удостоился возведения в сан диакона, а некоторое время спустя — в звание священника.

С этого же года он стал трудиться на должности помощника настоятеля Православного храма святых Константина и Елены, располагавшегося в Кламаре.

Пастырскую и научно-преподавательскую деятельность отец Александр сочетал с деятельностью редактора издания «Церковный вестник».

В 1951 году решением церковного начальства определен настоятелем храма Рождества Богородицы. Храм находился в Пти-Кламаре. Известность отца Александра как пламенного проповедника, способствовала привлечению под своды церкви (помимо местных прихожан) жителей из других областей.

В том же, 1951-м году, переселился, вместе с женой и детьми, в город Нью-Йорк и занял место доцента в Свято-Владимирской семинарии в США, при кафедре литургики и церковной истории. В силу сложившихся обстоятельств и личного желания самого священника А. Шмемана Северо-Американская митрополия приняла его под свою юрисдикцию.

Высокий образовательный уровень и популярность способствовали присвоению ему звания почетного доктора церковных наук целым рядом учебно-образовательных учреждений: Нью-Йоркской Генеральной богословской семинарией, Бостонским богословским институтом Святого Креста, Истонским колледжем Лафайет.

В 1953 году отец Александр был возведен в звание протоиерея.

В 1959 году успешно защитил диссертацию на соискание докторской степени. Содержание работы отображало исследование в сфере литургического богословия.

В 1962 году ему был доверен ответственный пост руководителя Свято-Владимирской семинарии. На этом месте он проработал до конца земной жизни. За время его деятельности был предпринят ряд продуктивных мер, повысивших качество семинарского образования и уровень внутренней дисциплины.

Кроме научной, пастырской и писательской деятельности, принимал участие в работе радио «Свобода», где вел специальную просветительскую религиозную программу.

С 1964 года состоял в членстве Митрополичьего совета. Пребывая на этом посту играл важную роль в формировании основ и признании автокефалии Православной Церкви в Америке.

В 1970 году по решению церковного руководства возведен в протопресвитера.

Смерть отца Александра наступила, когда он находился в Нью-Йорке, 13 декабря 1983 года.

Об авторе

Информация

Биография

Родился 13 сентября 1921 года в городе Ревель в Эстонии в семье офицера Лейб-Гвардии Семеновского полка.

До 1928 года жил с родителями в Эстонии, затем год в Белграде, а с 1929 года – в Париже.

В 1938 году окончил русский кадетский корпус в Версале, в 1939 году – французский лицей Карно (Carnot).

В январе 1943 года женился на Юлиане (Ульяне) Сергеевне Осоргиной (род. 1923), внучке протоиерея Михаила Осоргина. В 1945 году родился сын Сергей, а в 1948 – дочь Мария (в замужестве – Ткачук).

В 1945 году окончил Парижский Свято-Сергиевский богословский институт.

В 1945 – 1951 годах работал преподавателем церковной истории в Свято-Сергиевском институте.

В 1946 году рукоположен во диакона и во…

Родился 13 сентября 1921 года в городе Ревель в Эстонии в семье офицера Лейб-Гвардии Семеновского полка.

До 1928 года жил с родителями в Эстонии, затем год в Белграде, а с 1929 года – в Париже.

В 1938 году окончил русский кадетский корпус в Версале, в 1939 году – французский лицей Карно (Carnot).

В январе 1943 года женился на Юлиане (Ульяне) Сергеевне Осоргиной (род. 1923), внучке протоиерея Михаила Осоргина. В 1945 году родился сын Сергей, а в 1948 – дочь Мария (в замужестве – Ткачук).

В 1945 году окончил Парижский Свято-Сергиевский богословский институт.

В 1945 – 1951 годах работал преподавателем церковной истории в Свято-Сергиевском институте.

В 1946 году рукоположен во диакона и во священника.

Принимал активное участие в работе Русского студенческого христианского движения (в течение длительного времени был заместителем председателя Движения) и содружества имени святого Албания и преподобного Сергия.

В 1946 – 1951 годах — помощник настоятеля церкви святых Константина и Елены в Кламаре (Франция), редактор епархиального журнала «Церковный вестник».

В 1951 году с женой и детьми переселился в Нью-Йорк, приняв приглашение Свято-Владимирской духовной семинарии, где долгое время преподавал, а с 1962 по 1983 год был ее деканом.

Также преподавал историю восточного христианства в Колумбийском и Нью-Йоркском университетах. В течение трёх десятилетий вёл религиозную программу на радио «Свобода».

Служил в юрисдикции Северо-Американской митрополии Русской Православной Церкви.

В 1953 году возведен в сан протоиерея.

В 1959 году защитил в Париже докторскую диссертацию по литургическому богословию.

В 1970 году возведен в сан протопресвитера.

Был активным сторонником обретения автокефалии Северо-Американской митрополией, приложил немало усилий для становления поместной Православной Церкви в Америке.

Почетный доктор ряда университетов. Был членом Митрополичьего совета. Много выступал с проповедями по радио в передачах для России. Является автором большого числа книг и статей. Основные труды посвящены литургическому богословию, прежде всего Таинству Евхаристии и истории. Также опубликованы его дневники.

Скончался 13 декабря 1983 года в Нью-Йорке.

Изображения автора

Библиография

Книги

Интересные факты

Труды отца Александра переводились на различные языки: английский, французский, голландский.

Ссылки

Рецензии

Современные книги о церкви бывают в основном двух видов: нормальные и елейные. И священники бывают в основном двух типов – по состоянию души и обрядовые. (Говорю исключительно о своем опыте.)
И вовсе я не собираюсь проводить здесь типизацию литературы и священников. Она мне понадобилась «вспомогательно» – чтобы найти в этой условной системе координат место «Дневников» отца Александра Шмемана.
Как следует из названия, книга не была написана специально для публики. Это сугубо личные записи о каждом текущем моменте – на протяжении многих лет отец Александр в рукописных тетрадях «встречался с собой». Он так и писал, что дневник – его единственная возможность для этого.
Бытового – не очень много. Гораздо больше осмыслительного. Анализ многих событий, в том числе политических, и людей – в том числе известных, и церковного управления – в том числе глупого.
Очень глубокий ум. Полное неприятие фальшивок, показухи и мишуры. Искренняя любовь к родным. Большое уважение к людям. Понимание человеческой души. Взгляд священника на исповедающихся и на богослужение. Преподавателя – на студентов. Верующего в Бога – на веру. Человека – на все, что заставляет страдать или радоваться. Писателя – на предмет своих изысканий.
Я долго читала, больше полугода. И осталось лучшее из возможных впечатлений. Эта книга из тех, которые могут перенести человека из «околоцерковного пространства» в безусловность веры, не требующей благоприятных житейских подкреплений.
Но вот что важно: «Дневники», наверное, стоит читать тем, кто уже не первый год в церкви, потому что для новоначальных взгляд на церковь глазами о. Александра может оказаться довольно суровым открытием. Хотя кто заранее может знать результат и от чего тот зависит.
Совершенно очевидно: о. Александр – не обрядовый священник, и его «Дневники» космически далеки от церковного фольклора.

Вчера после обеда – чтение экзаменов [письменных работ]. Уныние от удручающего уровня, от этого «попугайного», риторического богословия. Формулы, слова, утверждения – за которые ничем не «заплачено», никаким усилием сознания, внутреннего слуха, внутреннего зрения.

Ужас лжесмирения. Достаточно человеку усвоить ключ «благочестия», и для него уже не обязательны – правда, честность, в нем отмирает чувство удивления и восхищения, критерий подлинности (чего угодно: красоты, искусства, добра…). Более того, его начинает тянуть на все бездарное, серое, рабье, лишь бы оно было благочестивым.

Современные книги о церкви бывают в основном двух видов: нормальные и елейные. И священники бывают в основном двух типов – по состоянию души и обрядовые. (Говорю исключительно о своем опыте.)
И вовсе я не собираюсь проводить здесь типизацию литературы и священников. Она мне понадобилась «вспомогательно» – чтобы найти в этой условной системе координат место «Дневников» отца Александра Шмемана.
Как следует из названия, книга не была написана специально для публики. Это сугубо личные записи о каждом текущем моменте – на протяжении многих лет отец Александр в рукописных тетрадях «встречался с собой». Он так и писал, что дневник – его единственная возможность для этого.
Бытового – не очень много. Гораздо больше осмыслительного. Анализ многих событий, в том числе политических, и людей – в том… Развернуть

Шмеман, Александр Дмитриевич

Александр Шмеман
Дата рождения13 сентября1921 ( 1921-09-13 ) [1]
Место рождения
  • Таллин , Эстония
Дата смерти13 декабря1983 ( 1983-12-13 ) [1] (62 года)
Место смерти
  • Нью-Йорк , Нью-Йорк , США
Страна
  • Эстония
  • США
Род деятельностипротопресвитерПравославной церкви в Америке, богослов
СупругаУльяна Сергеевна Осоргина
Александр Шмеман на Викискладе

Содержание

Биография

После краткого пребывания в Белграде перебрался в 1929 году в Париж. В 1930—1938 годах обучался в русском кадетском корпусе в Версале, а затем во французском лицее Карно [en] , который окончил в 1939 году.

В 1945 году окончил Свято-Сергиевский православный богословский институт в Париже. Во время учёбы избрал своей специализацией историю Церкви, став учеником Антона Карташёва. Защитил кандидатскую диссертацию о византийской теократии. Учился также в Сорбонне.

22 октября 1946 года архиепископом Владимиром (Тихоницким) был рукоположён в сан диакона, а 20 ноября того же года — в сан священника.

В 1945—1951 годах — преподаватель церковной истории в Свято-Сергиевском православном богословском институте в Париже. В 1959 году в Свято-Сергиевском православном богословском институте защитил диссертацию «Введение в литургическое богословие» и стал доктором богословия.

В 1946—1951 годах — помощник настоятеля церкви святых равноапостольных Константина и Елены в Кламаре (Франция), редактор епархиального журнала «Церковный вестник». В 1951 году назначен настоятелем церкви Рождества Богородицы в Пти-Кламаре (Франция).

С 1951 году — доцент по кафедре церковной истории и литургики Свято-Владимирской духовной семинарии в США. Перешёл в юрисдикцию Северо-Американской митрополии. Почётный доктор церковных наук Греческого богословского института Святого Креста в Бостоне, Генеральной богословской семинарии в Нью-Йорке и колледжа Лафайет в Истоне. В 1953 году возведён в сан протоиерея. С 1960 года — профессор по кафедре литургического богословия этой семинарии. С 1962 года до конца жизни был её деканом (руководителем данного учебного заведения).

С 1964 года был членом митрополичьего совета Северо-Американской митрополии. Сыграл значительную роль в признании её автокефалии Русской православной церковью, что привело к её преобразованию в 1970 году в Православную церковь в Америке. В том же году был возведён в сан протопресвитера (высший сан белого духовенства).

Преподавал историю восточного христианства в Колумбийском и Нью-Йоркском университетах, в Соединённой духовной семинарии и Генеральной богословской семинарии в Нью-Йорке. В течение трёх десятилетий вёл религиозную программу на радио «Свобода».

В 1963—1979 годах являлся заместителем председателя Русского студенческого христианского движения (РСХД) в Америке, в 1979—1983 годах — председатель РСХД. Являлся членом православно-англиканского Содружества святого Албания и Святого Сергия.

Труды и наследие

Основные труды протопресвитера Александра Шмемана посвящены литургическому богословию (особое внимание он уделял таинству Евхаристии); книга «Исторический путь православия» носит церковно-исторический характер. Книги протопресвитера Александра Шмемана переведены на различные языки — английский, французский, голландский, они получили весьма широкое распространение в России в 1990-е годы и в последующий период.

К концу жизни пришёл к убеждению, что «… только православие, как истина о Боге, о человеке, о мире, как общее видение космоса, истории, эсхатологии и культуры, можно сегодня противопоставить разложению и умиранию мира, созданного христианством, но от которого он в безумии своём отказался. Но чтобы это противопоставление было действенным, надо чтобы православие снова стало Божественной простотой, Благой вестью в чистом виде, радостью, миром и правдой в Духе Святом» [2] .

По словам Елены Дорман, «был он человек невероятно остроумный, едкий иногда, общительный, очень любопытный к людям. Так доброжелательно-любопытный к людям» [3] .

В 2002 года на английском (перевод отрывка с русского), а в 2005 года на русском языке были опубликованы дневники протопресвитера Александра Шмемана, которые содержали точку зрения автора на многие процессы, происходившие в православии в XX веке.

По мнению католического священника Роберта Тафта, «о. Александр был харизматичный и очень красивый человек, очень выразительный. Резонанс, который по сей день вызывают его немногочисленные работы, я назвал бы „феноменом Шмемана“. В наши дни практически невозможно услышать лекцию о Литургии или о современной жизни без единой цитаты из Шмемана. Ему действительно нет равных в этом отношении» [4] .

Ссылка на основную публикацию